Что значит ты не хочешь мыть пол в одном фартуке? Ты что о себе возомнил?! Да как ты смеешь мне перечить?!”
Голос Марины Сергеевны резанул воздух, как лезвие. Она стояла передо мной, застывшая в своей привычной позе — рука на бедре, подбородок приподнят, глаза сверкали холодным презрением. В руке она держала тот самый фартук — тонкий, шелковый, больше похожий на женскую сорочку, чем на рабочую одежду.
Я сжал кулаки. Нет.Хватит.
— Я не буду это носить, — мой голос дрогнул, но не от страха, а от злости. — Вы с Леной можете играть в свои игры, но я не…
Щелчок.
Я даже не успел понять, откуда он раздался, но в следующее мгновение ладонь Марины Сергеевны уже рассекла воздух и звонко шлепнулась по моей щеке.
— Игры? — она прошипела, наклоняясь так близко, что я почувствовал запах её духов — тяжёлых, удушающих. — Ты думаешь, это игра?
Я отпрянул, но она схватила меня за подбородок, впиваясь ногтями в кожу.
— Ты моешь пол в этом фартуке, потому, что я так сказала. Потому что ты здесь никто. Потому что если я захочу, ты будешь ползать на коленях и вылизывать его чище, чем твоя мама когда-то вылизывала полы в общежитии.
Кровь ударила в голову.
—Сука!
Я рванулся вперёд, не думая, толкнул её в плечо. Марина Сергеевна отлетела к стене, но не упала — её глаза лишь расширились от шока.
Тишина.
Потом дверь распахнулась, и в комнату ворвалась Лена.
— Что происходит?!
Марина медленно выпрямилась, поправила волосы.
— Твой муженёк, — её голос был страшно спокоен, — только что поднял на меня руку.
Лена замерла, её взгляд метнулся от меня к матери.
— Андрей…
— Она сама начала! — я задыхался, сердце колотилось где-то в горле. — Я не буду больше это терпеть!
Лена смотрела на меня странно — не злость, не обида… Разочарование?
— И что теперь? — спросила она тихо.
Я не знал, что ответить.
Марина Сергеевна вздохнула, подняла с пола фартук, отряхнула его.
— Развязка, милые мои, будет такой…
Она бросила ткань к моим ногам.
— Ты наденешь его. Вымоешь пол. И после этого… мы поговорим.
— Нет.
— Наденешь.
Лена вдруг шагнула вперёд, подняла фартук и протянула мне.
— Андрей… — её голос дрогнул. — Пожалуйста.
Я посмотрел на неё, на её дрожащие пальцы, на глаза, в которых плескалось что-то неуловимое — страх? Мольба?
И понял: это не просто фартук.
Это проверка.
Я медленно разделся и взял этот долбаный кусок прозрачной ткани.
Марина Сергеевна улыбнулась.
— Умный мальчик.
Лена потупила взгляд.
А я стоял, сжимая в руках шелковую тряпку, и думал только одно:
“Я уже проиграл?” не нравилось, что она просит меня не злиться.
Ну что, малыш, ты заслужил награду…
Я стоял посреди безупречно вымытого пола, ладони еще влажные от воды, а в груди — странное смешение стыда и возбуждения. Лена не сводила с меня глаз все это время, и под её пристальным взглядом мое тело предательски реагировало, вопреки всему — вопреки злости, унижению, здравому смыслу.
Марина Сергеевна вошла, лукаво ухмыляясь, будто и не рычала здесь час назад, как разъяренная пантера. Её пальцы скользнули по моей щеке, оставляя за собой мурашки.
— Молодец, — прошептала она, и в её голосе снова появились те самые, опасные нотки — сладкие, как яд. — Ты так старался… Разве можно оставить такое без вознаграждения?
Лена тихо закусила губу, но не сказала ни слова. Только её взгляд, тёмный и непроницаемый, скользнул вниз, к моему напряжённому члену, выдававшему всё мое позорное возбуждение.
Марина рассмеялась — звонко, почти по-девичьи.
— Ох, Андрюша… Если бы ты только знал, что это будет за награда!
Ее голос звучал как мед, густой и сладкий, но где-то в глубине — ядовито. Лена вдруг взяла меня за руку, ее пальцы сжали мое запястье с неожиданной силой.
— Пойдем, — прошептала она, и в ее глазах было что-то новое — не робость, не сомнение, а **предвкушение**.
Я позволил вести себя, хотя где-то в груди уже клокотало тревожное предчувствие.
Комната. Кровать. Простыни, натянутые так ровно, будто готовились к казни.
— Ложись, — сказала Марина Сергеевна, и в ее руках уже был шелковый шарф — тот самый, что она носила на шее сегодня утром.
Я засмеялся нервно:
— Вы серьезно?
— Абсолютно, — она улыбнулась, и в этой улыбке не было ни капли тепла.
Лена толкнула меня в грудь — легонько, но достаточно, чтобы я потерял равновесие и рухнул на спину.
Потом все произошло слишком быстро.
Шарф обвил левое запястье, потянул к спинке кровати. Я дернулся, но Лена уже прижимала мою вторую руку, ее колено впивалось в мое бедро.
— Стойте, вы что, серьезно—
Шелк затянулся туже.
Ноги. Еще один шарф — на этот раз ее, Ленин.
Я напрягся, попытался вырваться, но узлы уже затягивались, а они обе стояли надо мной, смотря вниз, как на лабораторного кролика.
— Вы с ума сошли! — мой голос сорвался на хрип.
Марина Сергеевна наклонилась, ее губы почти коснулись моего уха:
— Ты же хотел награду, малыш?
За спиной щелкнул замок.
Я резко повернул голову — и замер.
Страпон.
Черный, блестящий, с ремнями, которые Марина уже неторопливо застегивала на своих бедрах.
— Нет, — я дернул руки, но шелк лишь впился глубже в кожу. — Нет-нет-нет, вы не можете—
— Можем, — поправила Лена. Она села мне на грудь, ее пальцы вцепились в мои волосы. — И будем.
Марина подошла ближе, страпон блеснул при свете лампы.
— Расслабься, — прошептала она. — Первый раз всегда… болезненный.
Её голос прозвучал как скользкое обещание, от которого по спине пробежали мурашки. В тот же миг Лена, вся дрожащая от возбуждения, буквально взгромоздилась мне на лицо. Её горячие бёдра прижались к моим щекам, а знакомый сладковатый запах ударил в ноздри. Я замер на секунду — всё происходящее казалось каким-то сюрреалистичным кошмаром, от которого кровь стучит в висках, а тело предательски горит.
Но привычка оказалась сильнее. Мои губы сами нашли её влажную щель, язык скользнул вдоль неё медленно, почти рефлекторно. Лена тихо застонала, её пальцы вцепились в изголовье кровати. Я чувствовал, как она течёт, как её соки смешиваются с моей слюной, как её тело слегка подрагивает при каждом движении моего языка.
А в это время…
Марина Сергеевна не теряла времени. Её пальцы, смазанные холодным гелем, скользнули между моих ягодиц, заставив всё тело дёрнуться от неожиданности.
— Тише, тише… — её шёпот звучал насмешливо-ласково, — Мы же не хотим, чтобы тебе было **слишком** больно, правда?
Я хотел что-то ответить, но рот был занят — Лена прижалась к моему лицу сильнее, её движения становились всё более нетерпеливыми.
Первый палец вошёл легко — я даже не успел напрячься. Лёгкое давление, странное ощущение вторжения… но не боль. Не сразу.
— Видишь? Ничего страшного, — Марина говорила тихо, почти убаюкивающе, но в её голосе сквозило торжество.
Потом появился второй палец. Вот здесь я уже застонал — не от боли, а от непривычного чувства растяжения, заполненности.
— О-о-о… — Лена сладко потянула гласную, чувствуя, как я напрягся под ней.
Марина двигала пальцами медленно, но уверенно — то разводя их, то слегка проворачивая. И самое мерзкое? Мой член стоял как дурак, твёрдый и предательски подрагивающий при каждом её движении.
— Вот видишь, — Марина наклонилась, её губы почти коснулись моего уха, — как тебе нравится…
Я хотел возмутиться. Хотел крикнуть, что это не так. Но…
Лена внезапно затряслась над моим лицом, её ноги сжали мою голову, а из горла вырвался сдавленный стон.
И в этот момент…
Третий палец.
Я зажмурился.
— Мам… — Лена задыхалась, — он… он так напрягается…
— Я знаю, детка, — Марина проговорила это с какой-то странной нежностью, — он просто ещё не понимает, как сильно ему это нравится…
Её пальцы двигались уже увереннее, глубже, и я…
Чёрт.
Я чувствовал, как моё тело само предательски подстраивается под них, как какая-то часть мозга кричит, что это неправильно, а другая — что ещё чуть-чуть…
— Готовься, малыш… — Марина вынула пальцы, и я услышал, как она натягивает перчатки.
Лена наконец слезла с моего лица, её глаза блестели.
— Смотри на меня, — приказала она, беря мой член в руку.
Я попытался посмотреть.
Но увидел лишь страпон, я не мог отвести от него глаз….
Вот он, приближающийся конец моей девственности.
“— Смотри на меня, — приказала она, беря мой член в руку.
Я попытался.
Но взгляд сам прилип к этому черному, отполированному до зеркального блеска монстру, медленно приближающемуся ко мне. Он казался огромным — нелепо огромным, несоразмерным, невозможным.
— Не отвлекайся, — Лена сжала меня сильнее, но в её голосе не было злости — только странное, почти детское любопытство.
Холодный наконечник коснулся моего входа.
Я задержал дыхание.
Боль.
Острая, жгучая, разрывающая всё внутри. Я закричал — или просто застонал? Губы сами собой скривились в немой гримасе, а тело напряглось, пытаясь вырваться, но веревки лишь впились глубже в кожу.
— Тише, — Марина прижала ладонь к моему животу, чувствуя, как мое тело бьётся в конвульсиях. — Это только сначала…
Она вошла глубже.
Мир сузился до одного — до этого нестерпимого, жгучего, **неприлично-интимного** вторжения. До ощущения, как что-то чужое, холодное, чёртовски **неподходящее** по размеру медленно заполняет меня.
— Смотри! — Лена шлёпнула меня по щеке.
И я посмотрел.
Увидел, как оно— это чёрное, блестящее, её— исчезает во мне сантиметр за сантиметром.
Увидел, как лицо Марины Сергеевны искажает гримаса — не то боли, не то наслаждения.
Увидел, как Лена облизывает губы, наблюдая за этим, её пальцы непроизвольно сжимают мой член в такт движениям матери.
— Ну что, — Марина сделала первый медленный толчок, заставив меня застонать, — кто теперь твоя хозяйка?
Я не ответил.
Не потому что не хотел.
А потому что в этот момент она двинулась снова — уже увереннее, уже безжалостнее — и мир взорвался бело-красными вспышками.
Боль.
Стыд.
И самое чудовищное — предательское, неконтролируемое возбуждение.
Моё тело само начало подстраиваться под её ритм, будто признавая поражение. Будто говоря:
“Ты проиграл. Смирись”.
И самое страшное?
Я смирялся.
Мое тело уже не сопротивлялось, когда Лена вновь опустилась на меня, приняв мой член внутрь себя. Ее влажная теплота сжимала меня в такт движениям Марины, чей страпон теперь входил и выходил из меня с пугающей легкостью.
Боль ушла, растворилась, оставив после себя странное, непривычное ощущение. Что-то внутри расслабилось, сдалось, и тогда пришло другое — волны тепла, растекающиеся от самого центра, оттуда, где меня проникали, заполняли, владели мной.
Мурашки побежали по ногам, живот сжался, спина выгнулась. Я не мог думать, не мог сопротивляться — только чувствовал, как нарастает что-то огромное, неостановимое.
А потом — кончил.
Так, как никогда раньше.
Без прикосновений к себе, без собственных рук, без контроля. Просто потому что они решили. Потому что так захотелось им.
И когда волна схлынула, оставив меня дрожащим и пустым, я увидел их взгляды — довольные, торжествующие.
Принадлежность.
