Oksana Litovchenko
Буря мглою небо кроет
(про Петровича, друга Степаныча)
I.
В тот раз ответственный соцработник Вера Николаевна Пыхтина спешила, ей надо было застать свою дочь Машу дома одну, пока ее муж Эдик не вернулся с работы. Предстоял серьезный разговор.
Маша на кухне пила чай, подхватилась, приняла у матери пакеты.
— Машка, у меня новый подопечный, – сказала в коридоре мать, разуваясь.
— Ну и что? – Спросила дочь.
— А то, что это наш шанс. Я руки помою, а ты поставь чайник, дело есть.
— Ужинать не будешь? Я блинчиков с мясом напекла.
— Потом, сейчас чаю хочу.
Вскоре чайник залился веселым свистом, дал упругую струю пара. Когда он развеялся, это двое уже сидели за столом, мать говорила, почему – то воровато поглядывая по сторонам:
— У нас Тамарка заболела, ну меня на ее клиентуру и кинули, еще одного пенсионера дали в нагрузку.
— Доплачивать за него будут?
— Да куда они денутся. Не доплатят, из глотки вырву, тут дело о другом: дед – то этот не дед, а чистый клад.
— А что в нем?
— Ну рассуди сама: квартира и, что самое главное, одинокий, я перепроверила.
— А что за квартира?
— Квартира не сказать что бы прямо шик, но две комнаты, санузел раздельный. И в престижном районе, на Соколе. А там каждый метр золотой.
— И?
— А что “и”? Пойдешь к нему вместо меня, скажешь, что подменяешь мать, да тихонечко его и окрутишь. Главное, чтобы он жилплощадь на тебя переписал, а там уж мы управимся.
— Я не пойму, ты что его травить собралась?!
— Зачем травить, никто не говорит про травить. Ты главное свое дельце сделай, бумаги выправь, а там уж я его найду как доехать.
— Это же как – то не по – людски.
Мать поставила чашку, сердито глянула дочери в глаза:
— А это по – людски, что ты тут вроем в однушке душимся? По – людски, что мы с твоим муженьком жопами каждое утро тремся, как рыбы на нересте? А там у вас дети пойдут, и что дальше? А тут такая возможность? Я двадцать лет в соцобеспечении горбачусь, а такого прямого варианта мне еще не выпадало.
— Нет, не хочу.
— Да пойми ты, дурочка, никто его травить не собирается. Там уж совсем трухлявый штрудель, он сам дойдет, а ты его старость и согреешь, а?!
Лукаво подмигнула родительница.
— А если он приставать начнет?
— Ой, не могу, – закатилась Вера Николаевна, – “приставать”, ты бы глянула на него, он еле ходит.
— Это что же мне теперь за ним ухаживать придется, мыть его?
— Ну я пока не поняла, кажись он сам моется, но ноги еле таскает.
— Если старик, так это точно жадина и склочник.
— Ну, знаешь, мне с характером его некогда было разбираться. Вот сама и увидишь. Так, с первого раза, вполне себе миролюбивым показался, вдовец с грамотами какими – то, лыбился даже, как идиот. Видать идиот и есть, такого голыми руками надо брать. А квартирку -то подгребем, там может и капиталы сыщутся. Бонус будет.
— А почему ты сама не хочешь? Ты женщина еще вполне себе.
— Я не такая яркая, разгон будет длиньше, а времени нет. Если зазеваемся, там другая охотница заведется.
В двери защелкало. Вернулся Машин муж Эдик.
— Все Машка. Своему пендюху ни гу – гу. А к деду завтра же и отправляйся и оденься по – ярче. Брать будем на живца. Адресок я тебе дам.
II.
Маша надавила на кнопку старомодного звонка, измазанного краской, услышала за дверью шаркающие шаги. Надавила еще раз.
— Сейчас, сейчас, – закашлялся изнутри старческий голос. – Кому там неймется о сию пору? Кто там?
— Здравствуйте. Я Мария, дочь вашей опекунши Веры Николаевны, подменяю ее.
Загремели замки, в дверном проеме, перечеркнутом цепочкой, обозначился старческий глаз в больных прожилках, он пытливо вращался.
— А ты одна? Никого с собой не привела?
— Одна, с кем мне быть.
— Правда?
— Правда.
— Тада заходи, счас я свет включу.
Дверь отошла, в нос девушки ударила крепкая смесь запахов корвалола, табачного дыма и спирта. Голая лампочка высветила коридор, а в нем лысого и косматого, низкорослого деда в халате.
— Ишь ты, ладная какая! – Разглядывал старик молоденькую гостью на свету, – а что ж мать не пришла. Аль забоялась Петровича?
— Дела у нее.
— А -а.
— Ну, как вы тут? Может продуктов вам купить или лекарства?
— Лекарства, говоришь? А что с него, весь холодильник в лекарствах, а все одно едино дело – могила. Больной я, девка, весь и ноги так крутит, что нету никакого спасу, особливо на холод.
— Я тоже вся больная, – подхватила Маша.
— И что ж у тебя болит? – С иронией раздвинул седые, косматые брови дед.
— Да все, руки – ноги, голова.
— Стал быть, ни на что не гожая?
— Выходит так.
— Понимаю, понимаю.
— Говорите, что вам сделать, да я пойду.
— А ты давай – ка мне ступни разомни, я до этого дела большой охотник.
— Нет, это не входит в наши обязанности.
— А что ж входит в ваши обязанности?
— Что – нибудь приготовить, убрать.
— Свари пельмени тогда, в холодильнике лежат.
Маша сняла верхнюю одежду, бегло осмотрелась, прошла на кухню. Дед приковылял за ней:
— Что ж ты, замужняя баба, аль одинокая?
— Одна я.
— Ага. Такая пригожая, да и одна. Да не обманываешь ли ты Петровича?
— Нет, не обманываю. Говорю же, больная я.
— Что ж тогда пришла. Деда заразить?
— Ага. Вместе болеть будем.
— Ну, давай поболеем, глядишь клин – клином и вышибем. А хозяин ваш где?
— Отец, то есть? Да его и не было никогда. Работал в газете, статьи писал, а с нами не жил.
— Трутень, значит.
— Почему “тутень”? Говорю же, статьи писал.
— Да тутень и есть, а кто ж они еще, писатели эти? Не пашуть, не сеють, а карандаш держать, тут много ума не надо. А ты пойди на завод, у станка постой, али вот как я, сорок лет в кочегарке уголек покидай, вот тогда и глянем, кто из нас мужик – работяга.
— А ваша жена где?
— Какая? У меня их пять штук было.
— И где ж они теперь?
— На кладбище все, как одна. Лежат рядком, меня дожидаются.
— А дети – внуки, были?
— Да мож и были, да где они теперь, кто их сосчитает?
— В квартире — то вашей кто — нибудь прописан, кроме вас?
— «В квартире» говоришь? А что тебе с той квартиры, один я. Един, как в поле василёк. Клонюсь под ветром.
— А это что за фото?
— Которое?
— Да вон, на стене.
— Котельная это наша. Воркута, 72 год или 75, уж и не упомнишь.
— А это кто на снимке? Это вы, что ли?
— Где?
— Вон, мужчина лысоватый, неказистый.
— Так то кореш мой лепший Степаныч. Сменщик мой верный. Я угорел, а он меня спас. Было дело.
— Душно у вас, накурено, опять угореть можно, давайте проветрим? – Потянулась к форточке Маша.
— Не смей, – прицыкнул на нее дед. – Петровича застудить хочешь?
Маша насупилась.
— Ладно, не злись, стрекоза, – подобрел старик и огладил девкин зад корявой лапой. Надо сказать весьма умело, с прощупом.
— Что вы себе позволяете?! – Вспыхнула та.
III.
— Мам, ты себе как хочешь, но больше к твоему деду я не пойду, – выговаривала Маша вечером матери. – Он руки распускает.
— Что ты мелешь? Он теми руками уж и не ворочает.
— Еще как ворочает!
— А коли ворочает, так нам же и лучше. Быстрее попадется на удочку.
— Да мне – то что делать?
— Будь с ним ласковей. А коли полезет, дерни его за конец разок, он и успокоится. Вот тоже нашла проблему.
— И не такой простой, как тебе, мама, показалось.
IV.
В следующий Машин визит Петрович сказался дюже больным. Кряхтел на постели, сучил ножками.
— Помираю я, – огорошил он свою опекуншу.
— А что так? – Подняла та бровь.
— В грудях как черти пляшут, сердце заходится.
— Может скорою вызвать?
— Ты моя скорая, коль прикрепили, так и сполняй. Давай, задери одеяло да помассируй мне ступни. С душой помни, оно и отпустит. А иначе недолго мне.
— А ноги у вас чистые?
— Чистые, я их мою ершиком, тут, девка, все как положено. Ты деда не боись.
Петрович сам скинул с себя одеяла, остался в халате и тапках.
— Что ж вы в тапках да на постель?
— Да — к оно когда прихватит не об тапках думаешь, быть бы живу. Вот чудная.
— И хитрец же вы.
— Хитрец, не хитрец, а жизнь доброго дедушки в твоих руках. Действуй давай. Масло в холодильнике мятное, достань, пятки растирать будешь. Мне так приятнее.
Маша не спеша помыла руки, нашла мяту, вернулась в комнату. Какое — то странное, нехорошее предчувствие волновало ее. Страшно гремел холодильник, в трубах гудела вода — промывали систему перед сезоном. Дед лежал, выставив свои огромные, шишкастые ступни, как казалось даже с какой — то гордостью. Тапок на нем уже не было.
Девушка пристроилась у его ног, капнула на ладошку маслом, попробовала втереть ему в желтую, твердую подушку под пальцами.
— Не щекотно?
— Да какой там «щекотно», они уж как деревянные, давай мни глубже. А то помру.
Маша сроду не занималась такими делами и теперь скорее не массировала, а неумело трогала эти ужасные ноги с неостриженными ороговевшими до камня ногтями во всех местах, к ее удивлению, это не было так мерзко, как она думала. Дед был доволен, как слон. Временами он двигал тазом и противно похихикивал.
— Ишь, рукастая какая.
Тут полы его халата шевельнулись, и мелькнуло что — то узловатое и красное. Девушка перевела глаза и не поверила сама себе. Тут только она увидела, что тот халат стоит шатром, а из под полы свисают яйца, сморщенные, но огромные.
— Вы что, голый?
— А ты не видишь?
— Совсем стыд потеряли, да?
— А какой тут стыд? Я мужик, ты баба — и все дела. А ты, чем кочевряжиться, да цацу из себя строить, разделась бы, да и согрела старичка. Глядишь, мы и пришли бы к пониманию.
— Не могу я, вы что, совсем с глузду съехали, буровите что попало? – Шептала Маша горячими губами, сама не понимая своих слов. Мелькнула мысль убежать, но что – то ее останавливало.
— Али ты замужняя?
— Нет. Но мне все равно стыдно.
— Но в руках — то твоих стыда нет?
— И что?
— В руки возьми его, аки голубя. Он не кусается.
— Ого, «голубь», он у вас целый змей. Не могу я, – умоляла девушка, уже окончательно теряя голову….
Полная история на Бусти https://boosty.to/oxisslaif
