Я ненавижу свою диссертацию. Ненавижу шелест пыльных страниц, запах старого клея и это вечное ощущение, что истина где-то рядом, но постоянно ускользает. Архивный зал библиотеки закрывался в десять, и я, увлекшись расшифровкой рукописных пометок на полях трактата семнадцатого века, пропустила последнее предупреждение вахтёрши.
Тишина обрушилась внезапно. Только лампы дневного света надо мной жужжали, как потревоженный улей. Я потянулась, разминая затёкшую спину, и тонкая ткань летнего сарафана неприятно прилипла к вспотевшей коже. В архиве не было кондиционера, и духота августовской ночи проникала даже сквозь толстые каменные стены.
— Не спится, голубушка?
От неожиданности я выронила карандаш. Из тени стеллажей, отделяющих архив редких книг от основного зала, выступил профессор Князев собственной персоной. Старый хрыч, гроза всех аспирантов кафедры, с вечно презрительной усмешкой под седыми усами. Сейчас он был без пиджака, в одной рубашке с закатанными рукавами, открывающими жилистые предплечья.
— Зачиталась, Арсений Михалыч. Мне уже уходить надо, наверное.
— Уходить? — он хмыкнул, и в этом хмыке мне почудилось что-то неприличное. — Ворота заперты, сигнализация активирована. До шести утра мы с вами пленники этого склепа.
Внизу живота неприятно потянуло. Нет, не от страха. Гораздо хуже. Уже неделю, как назло, организм жил своей жизнью — овуляция, чтоб её. Каждый взгляд на мужчину отдавался томной пульсацией между ног, а тут хоть и старый, но вполне себе видный самец, да ещё и обстоятельства располагают.
— Что же делать? — спросила я, скорее чтобы потянуть время и справиться с предательски намокающими трусиками.
— Предлагаю изучить анатомию, — профессор шагнул ближе, и его сухая горячая ладонь легла на мой затылок. — Ваша тема — средневековые трактаты о природе человека, верно? Пора перейти от теории к практике.
Пальцы его второй руки пробежались по моему плечу, скидывая бретельку сарафана. Грудь тут же отозвалась — соски сжались в тугие горошины, отчётливо проступив сквозь ситец.
— Я читал вашу последнюю статью, — продолжал он расстегивать пуговицы на моей груди одну за другой, — весьма поверхностно. Ни глубины, ни проникновения в суть.
От его интонаций мои щёки заполыхали, а трусы стали откровенно влажными. Сарафан упал на пол бесшумной тряпочкой, лифчик отправился следом. Он не торопился, разглядывая мою обнажённую грудь с видом знатока, оценивающего редкий манускрипт.
— А вы, Арсений Михалыч, поможете мне проникнуть в суть? — мой голос дрогнул, когда его большой палец обвёл ореолу соска.
— Непременно. Но сначала вы должны показать, на что способны самостоятельно.
Он уселся в моё же кресло, расстегнул ширинку и извлёк член. Честно признаться, я ожидала увидеть нечто сморщенное и унылое, соответствующее его возрасту, но природа сыграла со мной злую шутку. У него стоял — крупно, гладко, с круто изогнутой багровой головкой, которую ну просто невозможно было не взять в рот.
Я опустилась на колени прямо на брошенный сарафан. Пах он дорогим одеколоном и мужчиной — не резко, а так, сдержанно, благородно. Когда мои губы сомкнулись вокруг его головки, профессор издал звук, похожий на сдавленный кашель. Моя вагина отозвалась сладостным спазмом.
— Лучше, чем ваши тезисы, — прокомментировал он, запуская пальцы в мои волосы и мягко надавливая на затылок, заставляя принять его глубже.
Я старалась. Языком обводила венчик, заглатывала до основания, мычала что-то нечленораздельное, когда его лобковые волосы щекотали мне нос. Слюна текла по подбородку, а между ног уже разлилось целое озеро. Я тёрлась бёдрами друг о друга, пытаясь хоть как-то унять зуд в клиторе.
— Достаточно, — скомандовал он, поднимая меня. — Обопритесь на стол.
Холодная столешница под моей обнажённой грудью немного отрезвила, но ровно на секунду, потому что профессор уже задирал подол моей свободной юбки. Трусы он сдёрнул одним движением, и я услышала характерный неприличный хлюп.
— Ого, — протянул он с явным удовольствием, — у вас талант, аспирантка. Как ваша фамилия?
— Ки-киселёва, — выдавила я, дрожа от предвкушения.
— Так вот, Киселёва, — он вжимался в меня сзади, и головка его инструмента уже курсировала между моих распухших губок, — сейчас я проведу практическое занятие по заполнению пустот.
Он вошёл сразу на всю длину, и мир перед глазами поплыл. Толстая плоть раздвинула мои сжатые стенки, наполнив до самого донышка. Я застонала, царапая ногтями полировку стола, а он уже задавал ритм — мерный, академический, с оттяжкой назад и резким толчком вперёд. С каждым движением его пах шлёпал по моим ягодицам, с каждым разом он задевал какую-то особенно чувствительную точку внутри, и клитор тёрся о край столешницы, посылая искры в глаза.
— А теперь самостоятельная работа, — он вдруг вышел, и я взвыла от опустошения. — Садитесь.
Он уселся обратно в кресло, увлекая меня за бёдра. Я поняла задумку и оседлала его, направляя изнывающий зев на его стержень. Медленно, со смаком опустилась до конца, чувствуя, как внутри распирает.
— Двигайтесь.
И я двигалась. Как бешеная скакала на его члене, ловя ртом воздух и собственную слюну. Мои груди ходуном ходили перед его лицом, и он то одну, то другую прихватывал губами, теребя sexrasskaz.com соски языком. Оргазм подступал тяжёлой волной, всё внутри сжималось в предвкушении взрыва.
— Пожалуйста, — прошептала я, — можно мне?
— Заслужите, — прохрипел он и, схватив меня за бёдра, сам начал долбить снизу так, что я подпрыгивала.
Взрыв настиг меня внезапно. Изнутри будто тугая пружина разжалась, простреливая спазмами всё тело от макушки до пят. Я закричала в голос, не думая об охране, о сигнализации, обо всём на свете, только о том, как сладко пульсирует внутри его член, изливающийся горячей спермой прямо в моё раскрытое нутро.
Мы замерли — мокрые, тяжело дышащие, всё ещё соединённые. Его плоть опала, но оставалась внутри, приятно распирая.
— Ну что, Киселёва, — нарушил он тишину спустя минуту, — как насчёт переписать третью главу?
Я рассмеялась и слезла с его коленей. Сперма тут же потекла по внутренней стороне бедра, оставляя влажную дорожку.
— Только если вы, профессор, согласитесь стать моим научным руководителем.
— Уже стал, — он поправил одежду и взглянул на часы. — У нас ещё четыре часа до открытия. Предлагаю разобрать четвёртую главу. Она у вас особенно слабая.
И я поняла, что моя диссертация внезапно перестала быть ненавистной.
